Итак, текст проекта Конституции, за который казахстанцам предстоит проголосовать 15 марта, официально опубликован. Первое впечатление от знакомства с ним позволяет констатировать: Президент был абсолютно прав, когда говорил об уходе от суперпрезидентской республики к «просто» президентской. Вопрос лишь в том, куда именно мы уходим. Говоря откровенно, однозначного ответа на сегодняшний день нет, и едва ли он появится на следующий день после плебисцита…
Конечно, было немало не оправдавшихся ожиданий — особенно у адептов парламентской (ну, или, скорее, парламентско-президентской) модели. Но сегодня любому непредвзятому наблюдателю очевидно: в Казахстане парламентаризм ещё далёк от того, чтобы стать главенствующей силой в управлении государством. Это понимает, судя по результатам многочисленных социологических замеров, подавляющее большинство казахстанцев: все последние годы уровень доверия граждан парламенту остаётся стабильно низким.
Именно поэтому президент Токаев с первых дней после прихода в Акорду взял на вооружение триединую формулу власти «сильный президент — влиятельный парламент — подотчётное правительство». И надо признать: окончательный проект Конституции наполняет эту формальную схему реальным содержанием. Кто-то возразит: мол, так было ещё с назарбаевских времён — и окажется неправ. В тексте проекта нового Основного закона у парламента стало значительно больше именно влиятельности — то бишь конкретных инструментов влияния на кадровые и иные стратегические решения главы государства. Перечислять их не имеет смысла — весь инструментарий, который получат будущие депутаты Курултая, чётко прописан в тексте.
Вообще, отличительная черта нового конституционного проекта — предельно возможная для такого рода документов конкретность его ключевых статей — в противовес декларативности действующей пока Конституции. К примеру, обязательное среднее образование «гарантируется», а необязательную бесплатную медицину граждане «имеют право» получать. Что ж, вполне логично: тем, у кого есть возможность лечиться за деньги, незачем гарантировать бесплатное здравоохранение.
С другой стороны, довольно изящно решён в проекте Конституции и традиционно острый языковой вопрос. Русский язык сохранил статус официального, но теперь не приравнен к государственному казахскому, а употребляется «наряду» с ним. Это, с одной стороны, уменьшает число поводов для различных спекуляций на почве противопоставления «официального» и «государственного» языков, а с другой — открывает новые лингвистическо-правовые возможности.
Какие? Ну, например, потенциальное добавление к языку, употребляемому «наряду» с казахским, третьего — скажем, английского. В обозримой перспективе такое вполне возможно — особенно в свете появления ещё одной конституционной новеллы. Речь о пункте 6 статьи 5, гласящем:
«В целях ускоренного экономического развития отдельных регионов Республики Казахстан в соответствии с конституционными законами может быть установлен специальный правовой режим в финансовой сфере или специальный правовой режим «города ускоренного развития». Указанные специальные правовые режимы могут предусматривать особенности государственного управления, функционирования судебной системы». Это напугавшее многих предложение, прозвучавшее ещё в рамках Конституционной комиссии, ещё предстоит испытать в «полевых условиях».
Скептики увидели в нём чуть ли не угрозу суверенитету и территориальной целостности страны. Но, с другой стороны, в нынешней непростой ситуации с привлечением в Казахстан внешних инвестиций эта конституционная норма способна вернуть доверие инвесторов — как никогда необходимое. А если в обозримой перспективе таких «особых» территорий на казахстанской земле появится много, то основным инструментом общения на них станет, понятное дело, язык Шекспира. Так что его появление в Основном законе будет вполне уместным. Тем более что призывы к молодёжи осваивать английский и другие мировые языки не первый год звучат с самых высоких трибун.
Можно, конечно, и дальше перечислять новации, делающие проект Конституции-2026 не просто конкретным, а в каком-то смысле «утилитарным» документом — договором власти и общества. Из него исчезли привычные (особенно для старшего поколения) гарантии всевозможных бесплатных «плюшек» от государства — что с обывательской колокольни плохо. Но ведь превращать Основной закон в своего рода «протокол благих намерений», не осуществимых, а потому бессмысленных, — значит подрывать доверие общества к нему, а стало быть, и ко всему законодательству, а по большому счёту — к государству в целом.
Само собой, очень многое будет зависеть и от управляющего класса — от того, насколько чиновники, депутаты и другие «ВИПы» проникнутся конституционным духом.
